morning (the_morning_spb) wrote,
morning
the_morning_spb

Декабрь 1962. Манеж. 54 года спустя. Серия 1


Портрет Никиты Хрущева. Художник Борис Жутовский

Владимир Тольц: 50 лет назад. Москва. Декабрь 62-го.

Никита Хрущев (фонограмма): Я не понимаю, товарищи, вот вы говорите скульптура, Неизвестный... Вы извините, я с ними беседовал, когда я насмотрелся на это, я спросил: слушайте, товарищи, господа, вы настоящие мужчины? Потому что не педерасты, извините?

Владимир Тольц: Эту гневную гомофобскую речь и расистскую даже речь Никита Хрущев произнес после посещения 1 декабря 1962 года выставки в Манеже.

Никита Хрущев (фонограмма): Я в 29 лет занимал положение, когда я чувствовал ответственность за страну, за нашу партию. А вы, вам 29 лет, вы все чувствуете, что вы ходите в панталонах коротких? Нет, вы уже в штанах и поэтому отвечайте! Не хотите, получите паспорт — уходите! Мы в тюрьму вас не посылаем. Пожалуйста, вам нравится Запад? Пожалуйста! Это педерастия! Почему педерастам 10 лет, а этим орден должен быть? Почему? Давайте посмотрим — вызывает это какое-то чувство? Хочется плюнуть - вот эти чувства вызывает!

Мы оцениваем, положение у нас хорошее, но много и мусора. Надо чистить. Мы не можем мимо пройти, знаете, как наблюдатели, как на берегу стоит человек и смотрит: плывет и хорошее, и дерьмо плывет. И он совершенно одинаково относится - это же течение. Вы скажете: каждый играет в свой музыкальный инструмент. Это и будет оркестр? Это какофония, это дом сумасшедших будет! Это джаз будет, джаз. Я не хочу обидеть негров, но, по-моему, эта музыка негритянская. Кто же полетит на это жаренное, которое вы хотите показать? Кто? Мухи, которые на падаль бросаются. Они огромные, жирные, вот и полетели. Тот, кто хочет услаждать наших врагов, тот может браться за это оружие…

Владимир Тольц: На следующий день после этого столкновения высшего партийного начальства с «прекрасным» газета «Правда» сообщила:

Вчера, 1 декабря, руководители партии и правительства посетили Выставку произведений московских художников, устроенную в Центральном выставочном зале и посвященную 30-летию Московского отделения Союза художников. [...]

На вопрос руководителей Московской организации художников, как оценивается выставка в целом, тов. Н.С.Хрущев ответил:

"Как и на всякой выставке, здесь представлены и хорошие, и средние, и слабые работы. Устроители выставки в ряде случаев, видимо, пошли на поводу у тех, кто защищает слабые и неприемлемые произведения, проявили либерализм. А такая политика не может привести к дальнейшему подъему советского искусства социалистического реализма. Художники и скульпторы горячо поблагодарили товарища Н.С.Хрущева. [...]


Владимир Тольц: Далее газета, используя общепринятую тогда в партийных изданиях лексику, постаралась описать высказанный в непечатных выражениях гнев Хрущева по поводу увиденного. И внимательные, но далекие от столичных реалий читатели смогли понять, что в Манеже кроме казенно-юбилейной выставки была еще какая-то:

В тот же день руководители партии и правительства осмотрели работы некоторых так называемых абстракционистов. Нельзя без чувства недоумения и возмущения смотреть мазню на холстах, лишенную смысла, содержания и формы. Эти патологические выверты представляют собой жалкое подражание растленному формалистическому искусству буржуазного Запада.

Н.С.Хрущев попросил авторов представленных картин и скульптур объяснить, что они изображают в своих работах, какую мысль они хотят донести до зрителя. В ответ был слышен лишь невнятный разговор, свидетельствующий о духовном убожестве авторов этих произведений.


Владимир Тольц: За минувшие 6 десятилетий о скандале в Манеже и его последствиях написаны десятки воспоминаний, несколько толковых исследований и сотни статей. Это событие, как и словосочетание «Манеж 1962-го», стало знаковым не только для хроники советской культурной жизни, но и вехой в политической истории СССР. При этом, несмотря на значительные документальные публикации последних 20 лет, куда менее, впрочем, известные широкой публике, нежели воспоминания героев манежного скандала, политический аспект манежного конфликта и его предпосылки до сих пор остаются многим непонятными. Именно поэтому юбилейную передачу, посвященную 60-летию столкновения власти и культуры в Манеже, я хочу построить прежде всего на малоизвестных документах власти и посвятить ее прежде всего скрытой механике конфликта.

Несколько слов о предыстории, поясняющих, как на парадной выставке, посвященной 30-летию Московского отделения Союза художников (МОСХ), появились работы, которые «первое лицо», глава компартии готов был объявить антисоветскими. Несомненно, многоеопределилисобытия, случившиеся за неделю до «кровоизлияния в МОСХ», как московские острословы окрестили хрущевский визит в Манеж и последовавшие за этим события. (Кстати, именно так - «Кровоизлияние в МОСХ, или Хрущев в Манеже» - озаглавлена одна из лучших работ об этом – книга искусствоведа Юрия Герчука, которую я , наряду с малоизвестными партийными документами, использую в этой передаче, а сам Юрий Яковлевич является гостем нашей сегодняшней программы).

Так вот, 26 ноября в Доме учителя на Большой Коммунистической, переименованной ныне в улицу Александра Солженицына, открылась очередная отчетная выставка «Экспериментальной студии живописи и графики» Элия Белютина. В этой существовавшей под эгидой горкома художников книги и графики студии художники-прикладники совершенствовались в «большом» искусстве. «Однако, - пишет в своей монографии Юрий Герчук, - то, чему в ней учил Белютин, совершенно не отвечало нормам советской художественной школы. Это был своего рода экспрессионизм». Важно отметить также, что в выставке кроме студийцев приняли участие член Союза художников скульптор Эрнст Неизвестный, и еще трое живописцев — Владимир Янкилевский, Юло Соостер и Юрий Соболев. На следующий день после открытия выставки, на которое, по словам Янкилевского , «пришла вся интеллигенция, научная и художественная, все журналисты Москвы», на Большой Коммунистической появились иностранные корреспонденты и телевидение. Опыт подсказывает, что их появление не могло быть бесконтрольным со стороны «компетентных органов», а телесъемка и интервью, не могла быть несанкционированной ими. Но кто, как и почему дал отмашку? (Как пишет Герчук, уже в Манеже секретарь ЦК комсомола Сергей Павлов допытывался у Белютина: «Зачем вы созвали пресс-конференцию?».) Последующие сообщения и репортажи в западных масс-медиа (вроде скандального по советским меркам «Абстрактное искусство на Коммунистической улице!») сыграли, на мой взгляд, ключевую роль в спешно созданном сценарии партийного погрома художников в Манеже.

Из книги Юрия Герчука «Кровоизлияние в МОСХ или Хрущев в Манеже»:

30 ноября, накануне прихода Хрущева с его свитой в Манеж, Белютину позвонил заведующий отделом культуры ЦК партии Д [митрий]А[лексеевич] Поликарпов и распорядился перенести туда же уже разобранную к этому времени выставку. Белютин отнекивался, говорил, что картины розданы авторам, собрать их за несколько часов нельзя, нужны также рамы, лак, иначе не будет смотреться… Все это отметалось. Машину, рабочих, необходимую техническую помощь обеспечит ЦК.

Белютин колебался: было неясно, что ему принесет такая неожиданная выставка. Он пересказывает телефонный разговор с Э[рнстом] Неизвестным, также приглашенным привезти свои работы и несколько этим напуганным: «Да поймите же, у меня ребенок!»

«Это либо провокация, либо признание, — отвечает Белютин. — В последнее верить трудно, но отказаться невозможно. Поэтому, на мой взгляд, следует взять работы более спокойные». Слегка «отретушированную» по ее составу выставку собрали к вечеру.

Владимир Тольц: Ну, вариант «признания», по-моему, и обсуждать не стоит. В нем даже сам Белютин сомневался. «Провокация», на мой вкус, звучит слишком пристрастно и оценочно. Как историк скажу, заведующему отделом культуры ЦК КПСС в ту пору и в голову не могло придти «провоцировать» какого-то руководителя художественного кружка (да хоть и студии!). Распорядился и все! И Белютин-то, помучившись неопределенностью для него последствий совершаемого, выполнил-таки распоряжение начальства! Другое дело, было ли это самостоятельным решением Поликарпова (в чем я весьма сомневаюсь) или все согласовано было с Леонидом Ильичевым - секретарем ЦК КПСС, являвшимся одновременно председателем Идеологической комиссии?(Не могу не вспомнить при упоминании его имени соответствующего места из мемуаров коллеги Ильичева по «идеологической борьбе», низвергнутого с партийного Олимпа Дмитрия Шепилова):

За время войны и после ее окончания Сатюков, Кружков, Ильичев занимались скупкой картин и других ценностей. Они и им подобные превратили свои квартиры в маленькие Лувры и сделались миллионерами. Однажды академик П.Ф.Юдин , бывший некогда послом в Китае рассказывал мне, как Ильичев, показывая ему свои картины и другие сокровища, говорил: „Имей в виду, Павел Федорович, что картины — это при любых условиях капитал. Деньги могут обесцениться. И вообще мало ли что может случиться. А картины не обесценятся…“ Именно поэтому, а не из любви к живописи, в которой ничего не смыслили, все они занялись коллекционированием картин и других ценностей.

Владимир Тольц: (Надобно пояснить: Сатюков был в 1962 главным редактором «Правды», ранее удостоенным Ленинской премии за верноподданническое описание поездки Хрущева в Америку в 1959. А бывший заведующий Агитпропом ЦК Кружков – Директором Института истории искусств, о котором мы еще вспомним сегодня).

Итак, возвращаясь к интересующей меня теме: кто (лично) сверху организовал манежный погром 1962 года. Кто и как им руководил? Этот вопрос я адресую Юрию Яковлевичу Герчуку.

Юрий Герчук: Вы знаете, я думаю, что это сейчас трудно установить, потому что те документы, которые известны, которые были опубликованы, ответа прямого на это не дают, мы можем только догадываться. Известно, что в числе обиженных и желавших реабилитации был Серов <В.А.Серов – президент Академии художеств СССР, первый секретарь СХ РСФСР – В.Т.>, очень тогда активный противник новых явлений в искусстве. Он участвовал в этом погроме и достаточно тенденциозно говорил, с Хрущевым. Это один источник. Было письмо в ЦК от художников, которое довольно провокационное, с выяснением того, сохраняются ли еще ленинские слова об искусстве или их нужно отменить, как будто бы стараются отменить или игнорировать левые художники. Оно, вероятно, сыграло свою роль. В основном речь идет о живописцах. Живописная секция была тогда наиболее враждебной новому и наиболее активной, и у них шли главные разговоры о выставке.

Владимир Тольц: Юрий Яковлевич, в своей книге вы рассказали об открывшейся в тот же день, что и выставка на Большой Коммунистической трехдневной конференции в руководимом бывшим соратником Ильичева и Поликарпова по ЦК Кружковым Институте истории искусств, посвященной проблеме «традиции и новаторства». Как по-вашему, случайно ли это совпадение дат открытия? И сразу второй вопрос: вы были участником этой конференции. Не поделитесь ли личными воспоминаниями и впечатлениями о ней?

Юрий Герчук: Я действительно на этой конференции присутствовал. Первое заседание было пленарное. Участвовали главным образом искусствоведы московские. Основных докладов было два: о новаторстве говорила Нина Александровна Дмитриева, был специальный доклад ее, защищавший новейшие тенденции в искусстве, достаточно скромный в ту пору, но все-таки менявший атмосферу художественную. О традициях говорил Юрий Дмитриевич Колпинский, у которого я, между прочим, учился в университете, университетский преподаватель, доцент в то время, тоже человек среднего поколения. Очень хороший специалист, я у него многому научился. Но в это время человек, видимо как-то опасавшийся неприятностей со стороны начальства. Поэтому он выступал от имени Академии художеств и защищал официальную точку зрения на традиции.

Там уже были некоторые скандалы во время этого заседания. Обвиняли Хрущева. В частности, выступал Копелев очень активно и непосредственно против Серова. Следующие два дня заседали секции, я лично был на секции изобразительного искусства, слушал там выступления. И там было интересное, достаточно смелое выступление Германа Александровича Недошивина, тоже университетского преподавателя, которого я тоже слушал лекции. Он человек достаточно сложный и вообще-то добивавшийся того, чтобы примирить партийные распоряжения и партийные требования с культурным искусствоведением. У него это не очень, по-моему, получалось, несмотря на то, что он был человек талантливый, просто это была достаточно трудная задача. Там он выступал смело и выступал против такого искусства сталинского времени, конца особенно сталинского времени, выступал решительно. Оппонентом у него был художник Кацман, в прошлом один из руководителей АХНа и наиболее активный наряду с Серовым противник всяких новаций, то и дело писавший всякого рода записки по этому поводу начальству.

Владимир Тольц: С высоты вашего сегодняшнего знания, как вам кажется, это совпадение дат открытия, с одной стороны, выставки на Большой Коммунистической, с другой — это конференции в Институте истории искусств, оно случайно?

Юрий Герчук: Я думаю, что скорее всего случайное. Во-первых, конференция была очень большая, и она требовала большой подготовительной работы. То есть она была намечена на это время, конечно, заранее, этот день не был выбран накануне — это точно. А что касается выставки милютинской, вряд ли она учитывала конференцию, которая предстояла. Это, кстати говоря, была всего лишь рабочая выставка руководимых им групп московских художников, официальная, между прочим. Что касается абстракционизма, на самом деле абстракционистской не было. Слово тогда употреблялось скорее как ругательное, очень расширительно. Выставка была по тем временам авангардистской, но совершенно не абстракционистской.

Думаю, что совпадение было случайным.

Владимир Тольц: Юрий Яковлевич, в черновых записях протоколов президиума ЦК КПСС от 29 ноября 1962 есть указание на то, что еще более чем за неделю до открытия выставки на Большой Коммунистической, 20 ноября, «группа художников» обратилась к начальству с неким письмом, которое послужило поводом для резких высказываний и решений Хрущева на этом заседании.

Товарищ Хрущев Н.С. остро высказывается по поводу недопустимости проникновения формализма в живописи и крупных ошибок в освещении живописи в «Неделе» и в газете «Известия».

Резко говорит по адресу т. Аджубея.

«Похвала» (т.Суслову).

Проверить приложение, «Неделю», разобраться с выставками.

Кассировать выборы, отобрать помещение, вызвать, арестовать, если надо.<…>

М.б. кое-кого выслать.<…>

Владимир Тольц: Прежде чем задать вопрос, поясню слушателям, что Алексей Аджубей – зять Хрущева, редактор «Известий», приложением к которым выходила газета «Неделя», которая также упоминалась на этом заседании президиума. Так вот, не является ли это письмо художников с Масловки инициативным документом погрома в Манеже? И попутно: за что же, хочу узнать у вас, досталось Аджубею? И насколько его позиция была характерна и показательна для настроений тогдашнего идеологического и пропагандистского начальства?

Юрий Герчук: Аджубей — главный редактор «Известий», он отвечал за деятельность «Известий», в которых, между прочим, была на общем фоне относительно независимая, частично, в очень малой степени, но все-таки независимая позиция в некоторых вопросах. Была все-таки любимая газета интеллигенции, в отличие от «Правды» - первая официальная газета, а «Известия» была вторая официальная газета. Аджубей именно по своему родству с Хрущевым мог себе кое-что позволять, к нему с большей осторожностью относились другие газеты. В «Неделе» была напечатана статья Андрея Дмитриевича Гончарова, известного художника, крупного, ученика Фаворского и одного из его ближайших последователей, профессора полиграфического института. Статья благожелательная к молодым художникам и к их поискам, не более того. И в каком-то документе, из ставших известных Хрущеву, была упомянута эта статья, которая вызвала некоторую реакцию отрицательную у противников нового в искусстве.

Владимир Тольц: Я ведь не случайно спросил про Аджубея. Мне бы хотелось показать нашим слушателям, что первая половина 1960-х была в СССР отнюдь не монохромна в идеологическом отношении. А 1962 особенно. Тут и недавний ХХII съезд партии, на котором не только пообещали построить коммунизм к 1980 году, но и выдали новую порцию казенного антисталинизма, породившую вольности в разных сферах идеологической и культурной жизни. Кроме того публикация «Одного дня Ивана Денисовича» - Солженицын изменил взгляд на жизнь в просвещенном читающем обществе, я думаю, не меньше, чем антисталинские речи на ХХII съезде… И еще только один только, но показательный, по-моему, пример: именно в 1962 два чекиста, работающих в кино – Эрмлер и Владимиров - начинают по инициативе КГБ (что очень интересно) работу над фильмом, центральная роль в котором отведена монархисту Виталию Васильевичу Шульгину. Фильм вышел в ограниченный прокат в 1965 под названием «Перед судом истории» и вскоре попал «на полку». В 1965, в связи с делом Синявского и Даниэля, многое уже было запрещено. Но в 1962 (это важно понять молодым нашим слушателям) еще другая атмосфера. И кстати, с Шульгиным на конспиративных квартирах органов тайно, но благожелательно встречается курирующий фильм будущий глава 5 управления КГБ Филипп Бобков, желающий узнать правду о государе императоре из первых рук.) Тогда многие надзиратели культуры и идеологи были настроены куда более либерально, чем, скажем, в 1967, когда к юбилею октябрьского переворота культурная сфера была основательно зачищена. И уж тем более, чем в 1968, когда танками раздавили мечтания, не только чешские, о «социализме с человеческим лицом»…

Так вот, на этой исторической дистанции манежный погром, как мне представляется, был первым предостерегающим ударом идеологического хлыста. А вы как думаете и что по этому поводу, Юрий Яковлевич?

Юрий Герчук: Во-первых, не первым ударом. Первым ударом, наверное, было дело Пастернака, которое было раньше и которое было тоже достаточно показательным. Был близкий в это время суд над Бродским в Ленинграде. Казалось бы, частное, маленькое явление, но тем не менее, запись его потом ходила по рукам. Атмосфера, конечно, менялась. Но то, что вы говорите о второй половине 60-х годов, это ведь время уже было послехрущевское, и тогда менялось отношение ко многому, что Хрущев с собой принес и плохого, и хорошего тоже. И та волна взаимной вражды, которая шла от Манежа, как-то должна была перестроиться. Как ни странно, при Брежневе в искусство было много такого вложено, чего при Хрущеве было еще нельзя. Вообще, конечно, время Хрущева было временем борьбы, в искусстве, в частности. Было несколько течений в искусстве, основное было официальное течение, идущее от сталинских времен, и разного рода попытки преодолеть эту тенденцию. Причем, вот еще что: понимаете, борьба в значительной части в хрущевские времена шла в открытом пространстве, то есть была публичной, на выставках, на молодежных выставках московских, в частности, где выставлялись и те, и эти, и обсуждения которых, открытые вобсуждения, общедоступные были достаточно острыми. А после Манежа очень многое ушло в подполье. Собственно, тот андеграунд, который образовался в советском искусстве в 60-е годы, он начал образовываться после Манежа, потому что до Манежа многое было открытым. Почти все авангардисты известные с тех пор выставлялись на молодежных выставках конца 50-х — начала 60-х годов, можно просто проследить по каталогам — я это делал.

Владимир Тольц: Историк искусств Юрий Яковлевич Герчук в выпуске «Разница во времени», посвященном 50-летию манежного погрома искусств конца 1962 года.
Источник - Радио Свобода
Оригинал взят у vakin в Декабрь 1962. Манеж. 54 лет спустя. Серия 1
Tags: ЖУТОВСКИЙ Борис Иосифович, КАЦМАН Евгений Александрович, НЕИЗВЕСТНЫЙ Эрнст Иосифович, НИКОНОВ Павел Фёдорович, ПИКАССО Пабло, Репрессии в СССР, СЕРОВ Владимир Александрович, Хрущёв Н.С., Шостакович Д.Д., Эпоха СССР
Subscribe

Featured Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments