morning (the_morning_spb) wrote,
morning
the_morning_spb

Декабрист Якушкин на допросе в Зимнем дворце

► ШЕСТОПАЛОВ Николай Иванович (1875-1954) «Декабрист И.Д. Якушкин на допросе в Зимнем дворце». 1950 г.
Бумага, гуашь. 43 х 62 см.



Из «Записок И.Д. Якушкина»:

«После 14-го декабря многие из членов Тайного Общества были арестованы в Петербурге; я оставался на свободе до 10-го января. <...>

Я был отправлен в Петербург с частным приставом, который и привёз меня прямо в главный штаб. Тут какой-то адъютант повёл меня к ПОТАПОВУ. Потапов был очень вежлив и отправил меня в Зимний дворец к с.-петербургскому коменданту БАШУЦКОМУ. Башуцкий распорядился, и меня отвели в одну из комнат нижнего этажа Зимнего дворца. У дверей и окна поставлено было по солдату с обнаженными саблями. Здесь провёл я ночь и другой день. Вечером повели меня на верх, и к крайнему моему удивлению я очутился в Эрмитаже. В огромной зале, почти в углу, на том месте, где висел портрет КЛИМЕНТА IX, стоял раскрытый ломберный стол, и за ним сидел в мундире генерал ЛЕВАШЕВ. Он пригласил меня сесть против него и начал вопросом; Принадлежали ли вы к Тайному Обществу? Я отвечал утвердительно. Далее он спросил: Какие вам известны действия Тайного Общества, к которому вы принадлежали? Я отвечал, что собственно действий Тайного Общества я никаких не знаю.

– Милостивый государь, – сказал мне тогда Левашев, – не думайте, чтобы нам ничего не было известно. Происшествия 14-го числа были только преждевременною вспышкою, и вы должны были ещё в 1818 году нанести удар императору АЛЕКСАНДРУ.
Это заставило меня призадуматься; я не полагал, чтобы совещание, бывшее в 18-м году в Москве, могло быть известно.
– Я даже вам расскажу, – продолжал Левашев, – подробности намереваемого вами цареубийства; из числа бывших тогда на совещании ваших товарищей – на вас пал жребий.
– Ваше превосходительство, это не совсем справедливо; я вызвался сам нанести удар императору и не хотел уступить этой чести никому из моих товарищей.

Левашев стал записывать мои слова.
– Теперь, милостивый государь, – продолжал он, – не угодно ли вам будет назвать тех из ваших товарищей, которые были на этом совещании.
– Этого я никак не могу сделать, потому что, вступая в Тайное Общество, я дал обещание никого не называть.
– Так вас заставят назвать их. Я приступаю к обязанности судьи и скажу вам, что в России есть пытка.
– Очень благодарен вашему превосходительству за эту доверенность; но должен вам сказать, что теперь ещё более, нежели прежде, я чувствую моею обязанностью никого не называть.

<...> После отказа Левашев дал мне подписать измаранный им почтовый листок; я подписал его, не читая. Левашев пригласил меня выйти. Я вышел в ту залу, в которой висела картина Сальватора РОЗЫ «Блудный сын». При допросе Левашева мне было довольно легко, и я во всё время допроса любовался «Святою фамилией» ДОМИНИКИНА; но когда я вышел в другую комнату, где ожидал меня фельдъегерь, и когда остался с ним вдвоём, то угрозы пытки в первый раз смутили меня. Минут через десять дверь отворилась, и Левашев сделал мне знак войти в залу, в которой был допрос. Возле ломберного стола стоял новый император. Он сказал мне, чтобы я подошёл ближе, и начал таким образом:

– Вы нарушили вашу присягу?
– Виноват, государь.
– Что вас ожидает на том свете? Проклятие. Мнение людей вы можете презирать, но что ожидает вас на том свете, должно вас ужаснуть. Впрочем, я не хочу вас окончательно губить; я пришлю к вам священника. Что же вы мне ничего не отвечаете?
– Что вам угодно, государь, от меня?
– Я, кажется, говорю вам довольно ясно; если вы не хотите губить ваше семейство и чтобы с вами обращались как с свиньей, то вы должны во всем признаться.
– Я дал слово не называть никого; всё же, что знал про себя, я уже сказал его превосходительству, – ответил я, указывая на Левашева, стоящего поодаль в почтительном положении.
– Что вы мне с его превосходительством и с вашим мерзким честным словом.
– Назвать, государь, я никого не могу.
Новый император отскочил три шага назад, протянул ко мне руку и сказал: «Заковать его так, чтобы он пошевелиться не мог».

Во время этого второго допроса я был спокоен; я боялся сначала, что царь уничтожит меня, говоря умеренно и с участием, что он нападёт на слабые и ребяческие стороны Общества, что он победит великодушием. Я был спокоен, потому что во время допроса был сильнее его; но когда по знаку Левашева я вышел к фельдъегерю, и фельдъегерь повёз меня в крепость, то мне ещё более прежнего стала приходить мысль о пытке; я был уверен, что новый император не произнес слова «пытка» только потому, что считал это для себя непристойным.

Фельдъегерь привёз меня к коменданту СУКИНУ, – его и меня привели в небольшую комнату, в которой была устроена церковь. Воображение моё было сильно поражено; прислуга, по случаю траура одетая в чёрное, предвещала что-то недоброе. С фельдъегерем просидел я с полчаса; он по временам зевал, закрывая рот рукою, а я молил об одном – чтобы Бог дал мне силы перенести пытку. Наконец в ближних комнатах послышался звук железа и приближение многих людей. Впереди всех появился комендант с своей деревянной ногой; он подошёл к свечке, поднёс к ней листок почтовой бумаги и сказал с расстановкой: «Государь приказал заковать тебя». На меня кинулось несколько человек, посадили меня на стул и стали надевать ручные и ножные железа. Радость моя была невыразима; я был убежден, что надо мной совершилось чудо: железа ещё не совсем пытка.

Меня передали плац-адъютанту ТРУСОВУ; он связал вместе два конца своего носового платка, надел его мне на голову и повёз в Алексеевский равелин. Переезжая подземный мост, я вспомнил знаменитый стих: «Оставьте всякую надежду вы, которые сюда входите». Про этот равелин говорили, что в него сажают только «забытых», и что из него никто никогда не выходил. Из саней меня вынули солдаты, принадлежащие к команде Алексеевского равелина, и ввели меня в 1-й нумер. Тут я увидел семидесятилетнего старика, главного начальника равелина, подчинённого непосредственно императору. С меня сняли железа, раздели, надели толстую рубашку в лохмотьях и такие же панталоны; потом комендант стал на колени, надел на меня снятые железа, обернул наручники тряпкой и надел их, спрашивая, могу ли я так писать. Я сказал, что могу. После этого комендант пожелал мне доброй ночи, сказав: «Божья милость всех нас спасёт». Все вышли, дверь затворилась, и замок щёлкнул два раза».

► РОЗА Сальватор (1615-1673) «Блудный сын». Первая половина 1650-х гг., Италия.
Холст, масло. 253,5 x 201 см.
Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Зал 238 (Новый Эрмитаж, Большой итальянский просвет).

► МАРАТТИ (Маратта) Карло (1625-1713) «Портрет папы Климента IX». 1669 г., Италия.
Холст, масло. 123 x 170 см.
Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Зал 237 (Новый Эрмитаж, Малый итальянский просвет).


Tags: 1820-е, Александр I, ГЭ, Декабристы, Живопись 1950-х, Живопись XVII в., Живопись сер. XX в., Зимний дворец, Интерьер дворцовый, Картина в картине, Литература/цитаты, МАРАТТИ (Маратта) Карло, Николай I Павлович, РОЗА Сальватор, Свечи, ШЕСТОПАЛОВ Николай Иванович
Subscribe

Featured Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments